В последнее время будто бы отпустило то, что месяцами сдавливало голову и мешало мыслить. Радоваться надо? Радуюсь. Но... Прощай, ночной сон. Прощай, концентрация. Здравствуй, рефлексия. По любому поводу – внутреннему и внешнему. Прощайте, расплывчатые образы. И – здравствуйте, слова! Потому что моя рефлексия обретает вербальные формы и, мало того, просится на бумагу. Да-да, именно на бумагу, как в старые добрые времена. Сколько лет я не вела дневников? Лет двадцать, наверно. Разучилась, пожалуй, уже. Во всяком случае, когда рождается мысль, которую стоит (как мне кажется) записать, рефлекс не срабатывает. Желание взяться за перо не перетекает в немедленное действие. Сон дороже. Даже если он не приходит. Когда-нибудь он придет, и великие мысли заснут вместе со мной. А утром проснусь я одна, уже без мыслей. И мне немножко жалко их, но я даже не плачу над собственным утраченным величием. К ночи оно вернется – новыми мыслями и новыми словами, которые так и просятся на бумагу. Вот только к их просьбам никто не прислушивается...

Рисунок был мой, слова – ее. Она все время говорила странные слова, как эти: „Я хочу, чтобы тот, кто держит меня в своих ладонях, жил жизнью того, кого я держу в своих ладонях“. Возможно, это были не ее слова. В те времена мы говорили много слов, которые хотели считать своими. Это просто юность – весь мир принадлежал нам, что там какие-то слова, пусть даже и странные.

Ладони...

Рисунок изображал отчего-то песочные часы. Ладоней не было, но они подразумевались – кто-то невидимо держал сосуд, струйка песка бежала, рассыпалась искристым дождем, встречая на пути взлохмаченную макушку, играла перед взором, причудливо преломляя лучи света, приближая далекое и недостижимое, и взор озарялся радостью, ладони бережно удерживали стеклянную Вселенную – не шелохнуться, не встряхнуть, не нарушить хрупкого равновесия. Не ускорить бег песка.

Я встретила ее еще раз спустя лет пять. Она по-прежнему говорила странные слова, но слова эти оставались чужими, хоть ей и казалось, что она пропускает их через себя. Тот чудесный дар юности ушел, мир не принадлежал более нам. Слова сыпались песком, струились по аккуратно уложенным волосам, и, минуя чело, еще не тронутое морщинами, замутняли взгляд, делая далекое еще более далеким...

Февраль. Вот когда я в последний раз появилась тут, чтобы сообщить о грядущей весне и своем пробуждении. Пробуждение в этом году, похоже, не удалось – на дворе уж лето, а Амариллис никак не может очнуться от спячки. Пусть бы себе и не писала – в конце концов, со всяким может случиться. Но ведь она и не читает!..

Я зашла сюда не для того, чтобы в очередной раз с прискорбием констатировать, что ваша жизнь проходит мимо меня, что я не в состоянии радоваться и грустить с вами, восхищаться вашими талантами и выражать свой восторг в комментариях. Потому что как раз это я могла бы делать. Именно я, а не тетушка Амариллис, которая всего лишь часть меня, в том числе и в виртуальном мире. Готов ли кто-нибудь увидеть и принять меня настоящую? Просто журнал, где самая обычная женщина пишет о своей жизни, детях, иногда о путешествиях – в пространстве и времени... У этой женщины в качестве ЖЖ-френда есть одно неоспоримое достоинство – она регулярно и внимательно читает всю френд-ленту. Словом, если для вас важно полноценное (насколько это возможно в виртуальном мире) общение, то просто отпишитесь в комментариях, которые до поры останутся скрытыми – я пока не готова вот так сходу и открыто объединить два разных мира, но всем вам обязательно отвечу.

P.S. Нет, Амариллис остается жить, и она обязательно проснется рано или поздно и станет писать в этот журнал, но... Просто очень жаль, что люди, с которыми у меня начинали уже складываться какие-то отношения, так надолго исключены из моей жизни. И я подумала: а вдруг кому-то из них тоже жаль?..

UPD. Похоже, я перемудрила опять и недостаточно ясно выразила свою мысль. Речь идет о другом моем журнале, основном. И постинг этот - предложение дружбы.

В этот раз я не стала возникать из ниоткуда со своими текстами, да и писать особо не о чем пока, как уж сказано. Появилась поначалу тихо, молча, стала читать записи друзей. Возвращение должно быть постепенным, резкое погружение в другой мир чревато опасностями. Вот и в этот раз, будучи даже очень осторожной, на один подводный камень я все-таки наткнулась. Это подзамочные записи. Не все, но некоторые из них оставляют впечатление, будто я незаметно прокралась на чужую кухню или, того хуже, в спальню. И подслушиваю да подглядываю. Наверно, не было бы такого чувства, если бы я была здесь все время, общалась бы со всеми вами. Словом, если бы мы успели стать ближе друг другу. А тут – я чужой человек и невольно оказываюсь у замочной скважины. Иногда хочется зажмуриться и перестать подсматривать... 

Тетушка Амариллис вернулась в свой дом после долгого отсутствия, стряхнула пыль с ушей с каминной полки, вынесла трупы удалила из ф-ленты давно неживые журналы, открыла окошко, впустив в затхлое жилище морозный воздух... Весна близится! Пора-пора радовать друзей новыми рассказками-словоплетениями. Вот только о чем? Старые истории зачерствели, засохли от долгого лежания, новым еще холодно рождаться, хотя где-то там, глубоко внутри, они давно уже зреют. Из слова, чувства, мысли, настроения, из случайно пойманного взгляда и подаренной кем-то улыбки...

Я появляюсь здесь все реже и реже и пишу почти исключительно о погоде. Впрочем, за те месяцы, что я не заглядывала в свой журнал, изменилась не только погода. Лето сменилось осенью, золото солнечных небес, насытившись пряной яркостью предосенних закатов, как-то незаметно сошло на землю. Иногда ловлю себя на желании выйти во двор и подставить тело и душу струям этого золотого светопада, вдыхая новое, холодное небо, но... Я не дерево. Наверное, не дерево. Я не знаю, что станет с человеком, принявшим не предназначенное ему. Или все-таки предназначенное? Что изменится – внешнее? И волосы нальются невиданной медью, ветвясь по плечам? И бледная кожа засветится рыжеватыми пятнами... Веснушками? Пожалуй, осенью они должны называться как-то иначе. Или все же главные изменения произойдут внутри? Будут ли это потери или приобретения? Трудно сказать. Пожалуй, утрату многих желаний, наполняющих душу беспокойством, я бы потерей не назвала. Это приобретения покоя, мира. Хорошо, если не равнодушия и усталости. Но тоже – зависит от человека. Золотой свет преображается в нас сообразно нашему собственному устройству и устремлениям – не всегда вполне осознанным. Поэтому боязно – а ну как есть во мне нечто, что заставить потускнеть даже небесное золото?.. И все же я выйду сегодня во двор. Или завтра. Чтобы никогда не пожалеть, что я не решилась на это.

( post scriptum )

Говорят, где-то стоит жара. А у меня шли дожди – внутри и снаружи. Затяжные, выматывающие, холодные. А ночью приходили сны, в которых надо было спасаться и спасать. И небо дарило надежду, но она терялась в облаках, не доходя до земли. И хотелось проснуться...

Утро наступило неожиданно. Дождь стучался в окно, но во мне дождя больше не было. И все, что казалось трудным и невыполнимым, вдруг перестало пугать. Солнечный огонек поселился в самой глубине моего существа, согревая меня изнутри. И холодные капли не страшны более. Можно просто выйти за порог, подставить руки струям и набирать полные пригоршни драгоценной влаги. Почему драгоценной? Вы просто забыли – ведь надежда заблудилась в облаках. Дождь пришел, чтобы стать ее проводником...

Вот я писала о том, что мне никак не удается фотопортрет знакомой сороки сделать, а тут нашла замечательную сороку на страничке замечательной художницы Алены Отто-Фрадиной. Это, конечно, иллюстрация не к моей истории, но уж больно птица хороша. А на страничке можно найти чудесные картинки – иллюстрации, открытки, кукол. Советую заглянуть.

Прошу вас, помогите не погаснуть сияющему чуду!

Сорока прохаживается по подоконнику в моей комнате, а я сижу и борюсь с искушением. С искушением схватить сейчас камеру и быстро-быстро сделать пару кадров. Редких кадров, почти исторических (в моей личной истории), потому что сороки – это, пожалуй, самые трудноуловимые съемочные объекты из всех, которые мне попадались. Не желают они позировать. Вот, казалось бы, копошатся в поле или неспешно разгуливают по дороге перед самым носом, но стоит достать фотоаппарат... И откуда такая нелюбовь к фотоискусству?

И вот сейчас она нагло расхаживает туда-сюда и беспрерывно болтает, не очень, кажется, обращая внимание, слушает ли ее кто-нибудь. Да, я ведь рассказывала уже, что разные птицы прилетают ко мне поболтать. Сорока – частая гостья в моем доме. На хвосте она, по традиции, приносит последние новости, а в клюве – непременно что-нибудь блестящее. Не в подарок, конечно, а на хранение. С давних пор на моей книжной полке стоит зеленоватая ониксовая шкатулка. Сорока подлетает, я открываю массивную крышку, и гостья сбрасывает туда очередное свое сокровище.

Жара отступает, на город опускается вечерняя прохлада, и я могу наконец дышать.

Я сегодня вымыла окно, и сквозь него видно не только соседние дома, но и другие, подальше, которые в обычный вечер скрыты от моего взгляда чередой стен и крыш. А за теми – еще и еще, и так до самого горизонта. Да-да, я теперь вижу горизонт, и это не воображаемая линия, как пишут в школьном учебнике географии, а самая настоящая, реальная. Там действительно сходятся в точку дороги и, наверно, стекают потом вниз, за край тягучей серо-коричневой массой. Вы не подумайте, совершенно ничего безобразного нет в этом зрелище – дороги-то на самом деле сладкие, карамельные и так заманчиво пахнут, что хочется идти по ним и идти.

Сегдодня я видела человека, который шагал карамельной дорогой к той самой точке на горизонте. Смотрела и думала: „А что, интересно, он будет делать, когда сходящийся в точку путь станет слишком узок для него?“ И вот удивительное дело – дорога становилась все уже и уже, а человек – все меньше и меньше. Дорога стремилась стать точкой, и человек – точкой...

Похоже, мы все выбираем пути по своему размеру. Или размер по пути. Чтобы не было тесно.

Я осталась без Интернета на неопределенное время. Сегодня вот забежала  к знакомым „на компьютер“, а так – не знаю, когда появлюсь. Надеюсь, скоро.

„А как ты с ней борешься, с бессонницей? Я, видишь ли, новичок в энтом деле,“– спросила меня подруга. И я задумалась, прежде чем ответить, и поняла, что я с ней вовсе и не борюсь. Живу я с ней, и мне это даже нравится.

Может быть, когда-нибудь, достигшая преклонных лет тетушка Амариллис будет вставать рано-рано утром и бодро хлопотать по хозяйству, а потом, переделав нехитрую домашнюю работу, усаживаться с вязанием в кресло у огня и неспешно рассказывать сказки любимым внукам. Да-да, сказки внукам – это я вполне могу себе представить. И даже мысль о вязании не вызывает неприятия. Но вот бодрые хозяйственные хлопоты. Эх... А можно как-нибудь без этого? Чтобы только сказки. Ну хотя бы без мытья посуды? Это как раз та работа, которую я всегда рада уступить кому-нибудь другому. Беда в том только, что не всегда есть такая возможность – и тогда приходится браться за посуду самой. И вот стоишь, намыливаешь тарелки, мысли уносятся куда-нибудь вдаль и ввысь. Конечно, вдаль – не о посуде же при этом думать! И так, глядишь, и перемывается незаметно весь этот ужас. И думаешь себе: и чего я так боялась, ведь не так уж и страшно – раз! – и нет ничего. Вот в другой раз не буду на вечер откладывать, а сразу помою, ведь это, оказывается, так просто... Да только в следующий раз все повторяется. И вновь созерцаешь с ужасом гору в раковине и, засучив рукава, призываешь то состояние с улетающими вдаль мыслями, в котором только и можно заниматься этой ужасной работой.

Чтобы жить на этих страницах, мне нужен какой-то особый настрой – и его мне как раз сейчас не хватает. Согреюсь – вернусь. 

Сегодня мне предложили... вернуться в детство, чтобы использовать упущенные когда-то возможности. Я отказалась. Нет, у меня было счастливое детство. Обычное – со всякими детскими радостями и неудачами. Беззаботное, как полагается. Но вернуть беззаботность детства – это значит вернуть его неведение. И снова пройти тем же путем, каким шла. И повторить многие ошибки, которые я повторять не хотела бы. И не совершить других, которые, может, и не стоило совершать, но благодаря им я встретилась с теми людьми и событиями, которые сыграли важную роль в моей жизни. Лучше я учту этот свой опыт, со всеми его ошибками, и буду жить дальше. Спасибо за предложение. За возможное чудо. Спасибо, нет.

После того как благодатный ливень оросил нашу почти безжизненную пустыню, чертополох и прочая верблюжья колючка процвели в ней буйным цветом.  Есть во мне что-то от верблюда, не иначе - уж больно я неравнодушна ко всяким колючкам. Впрочем, для меня это не продукт питания, а объект восхищенного фотографирования.

А вот скажите мне, друзья, у кого из вас в последние несколько недель я могла что-то прочитать о "Пикнике на обочине"? Может, не в самом посте, а в комментариях. Читала. У кого и что именно - не помню. Может, напомните? У меня там какие-то смутные ассоциации возникли, хочется восстановить мысль.

В течение полутора недель жара постепенно выплавляла из меня не только тетушку Амариллис, но и всякий человеческий образ. Какое уж тут писать – думать ни сил, ни желания не было. Вот только совесть периодически теребила – наобещала людям всяких историй с продолжением. Насчет историй-то ясно – не писатель я, а так – чукча. Или акын. Что вижу, то пою. Дайте только истории случиться, а я уж спою ее, как умею... А все равно себя обманщицей чувствую. Думала ленту почитать, но после недели отсутствия в журнале сил хватает лишь на два-три дня вглубь. Да и то верно, что глубже и смысла большого нет, вроде бы и неактуально уже. Но вот вчера налетел наконец ветер, засверкали молнии, разверзлись небеса. Льет. Сутки льет напролет, напояя не только землю и все растущее на ней, но и мое собственное иссохшее существо. Оживаю. Надеюсь на возвращение к жизни. Или к ЖЖизни? Тоже не исключено.